Главная   Автобиография   Избранные публикации   Авторские курсы  intellectuals.ru

Я родился 2 апреля 1951 г. в Свердловске, ныне Екатеринбург. Рано, в семнадцать лет, начал почти самостоятельную жизнь, перебравшись в Москву. Не думаю, что ошибкой было оставить теплоту родительского дома, которую ощущаю и по сей день. Зато наивными и смешными кажутся теперь амбиции провинциального мальчика, заставившие меня поступать в МГИМО. В силу таинственной игры случая меня приняли с первой попытки.

Поступив на экономический факультет, я быстро понял, что это – не мой путь. Меня всё больше влекла социальная философия, но это увлечение реализовывалось посредством хаотического самообразования и посещения всяческих кружков и семинаров, в МГИМО и вне его, в которых ещё теплилась интеллектуальная жизнь на фоне сгущающегося отупения брежневского “застоя. Однако МГИМО я окончил легко и даже с отличием, что, впрочем, не избавило меня от призыва в Советскую Армию. Мой “первый”, как говорили во МГИМО, иностранный язык был арабский, из-за чего я и отправился на два года в качестве военного переводчика в Сирию. Шёл 1974 год. Моя мечта о философской аспирантуре потерпела крах.

До сих пор считаю эти годы ценной “школой жизни”. Дело не только в том, что они надолго обусловили мой интерес к “социологии третьего мира”, к политическому исламу – в частности. Они заставили меня увидеть многообразие мира и истории, отвергающее редукционистские объяснительные схемы, ортодоксально-марксистские или либерально-эволюционные. В то же время они выработали своего рода этический рефлекс рассматривать политику с точки зрения тех, кто “внизу”, на кого направлены репрессия и дискриминация, присущие любой политической системе, хотя и осуществляемые в каждом случае по-разному. Вероятно, такая точка зрения и есть некий “код левизны” в самом широком этическом её понимании. В этом смысле я считаю себя “левым”, хотя такое самоопределение отнюдь не тождественно тому, чтобы отнести себя к коммунистам, социал-демократам или “зелёным”… Ведь все эти течения во многих ситуациях не становились на эту точку зрения или даже представляли нечто противоположное ей (как КПСС в период своего господства).

В 1976 г. я демобилизовался и – опять же каким-то чудом (не имея ни партийного билета, ни педагогического стажа, ни “базового образования”) – поступил в очную аспирантуру кафедры философии гуманитарных факультетов МГУ. Это – единственный в моей жизни период более-менее формального обучения философии. Но профессионалом-философом он сделать меня не мог. Думаю, до сих пор это оставляет на моих текстах двойной отпечаток историко-философского дилетантизма и готовности ставить такие вопросы, какие для правильно образованного философа просто “невозможны”.

Кандидатскую диссертацию я защитил в 1979 г. даже до срока окончания аспирантуры и стал работать ассистентом на кафедре философии УДН им. П. Лумумбы (ныне РУДН). Странно: за семь лет работы в УДН, во-первых, мне ни разу не довелось читать “диамат”, во-вторых, мой курс “истмата”, с годами всё более методологически тяготевший к “западному марксизму” в духе Д. Лукача и К. Корша, не привлёк к себе внимание партийных органов, так что за весь тот период я (вместе с соавтором) получил лишь одно партийное взыскание – и то за невинную брошюру о путях развития стран “третьего мира”. Более того, моя первая монография - “Неомарксистская социология и исторический материализм” - вышла в издательстве того же Университета, хотя уже в 1988 году, после по сути дела объявившего “перестройку” январского Пленума ЦК КПСС 1987 года.

В том же 1987 г. я перешёл работать в Академию общественных наук при ЦК КПСС, где преподавал до 1990 года. Это был противоречивый шаг. Задним числом его легко “рационализировать”, оставив у него только более возвышенные мотивы: “перестройка” захватывала, и хотелось быть среди тех, кто, как думалось тогда, формируют идеологический профиль нового курса. (Хотя сама Академия являлась ареной беспрестанных столкновений “новаторов” и “ретроградов”). Но были и более приземлённые, в том числе карьерные мотивы. Академия давала благоприятные возможности для защиты диссертаций и получения учёных званий – больше свободного времени, избавление от некоторых бытовых хлопот, докучавших советским людям, профессорские вакансии… В 1988 г. я стал доктором наук, в 1990 г. – профессором.

Всякий раз, когда я обращаюсь к моим публикациям прошлых лет, то неизменно обнаруживаю одно и то же: за многие работы периода “перестройки” мне сейчас неловко и даже стыдно в гораздо большей степени, чем за публикации “эпохи застоя”. Последние при всех неуклюжих реверансах в сторону идеологии того времени гораздо строже в содержательном и логическом отношениях и даже “аналитичнее”. “Перестройка”, особенно в последние её годы, не выдвигала жёстких требований “соответствовать” и допускала высокую степень интеллектуальной свободы. Как получилось, что многие, включая меня, столь некритично, с таким простодушным энтузиазмом подхватили пустые лозунги “общечеловеческих ценностей”, “нового (читай: универсального) мышления”, “ненасильственного мира”, “политики консенсуса” и т.д.? Что заставляло нас пытаться облечь их плотью “научных” статей и монографий? Исследовать такую тему было бы интересно в жанре “социологии знания”, скажем, под рубрикой “социология мышления перестроечного интеллектуала”. Меня от дальнейшего участия в этом словесном блуде спасло одно событие.

В 1990 г. я впервые оказался в американском университете как частное лицо, т.е. просто как профессор, а не в качестве члена каких-то делегаций. Это был Йель. Не помню точно тему конференции, но она не имела большого значения. То, что было важно, - это интенсивное неформальное общение с “цветом” американской политической науки. Оно потрясло меня. Не оригинальностью предложенных мне идей (их-то было не много), а демонстрацией того, что есть настоящий профессионализм. Говоря языком фигурного катания, потрясла “школа”, а не произвольная программа. Но без “школы” произвольная программа может обернуться только “самобытными” воляпюками. Я выглядел в лучшем случае “любителем” на фоне этих “профи”.

Результатом был мой глубокий кризис – следствие не только уязвлённого самолюбия, но и распада методологических и смысловых координат мышления. Ведь моя некомпетентность выявила себя на фоне трагического развала моей страны. Я не мог принять ни одну из господствовавших тогда идеологических схем его объяснения, коммунистических или либеральных, но в то же время не мог и предложить что-либо взамен их.

Однако из шока и кризиса 1990 года я вынес несколько выводов, определивших на всё последующее время мои занятия.

Во-первых, я дисциплинарно прояснил предмет, которым хочу заниматься. Это – политическая философия, отсутствовавшая в то время в России в ещё большей мере, чем собственно политическая наука. Во-вторых, мы все, желающие заниматься этими политическими предметами, каковы бы не были наши степени, звания и даже таланты, должны пройти “ликбез”. Мы должны овладеть “школой”, но не для того, чтобы имитировать премудрость американской политической науки (которая в своём “основном течении” апологетична и тривиальна), а чтобы научиться мыслить самим. В-третьих, моё поколение “политологов” - из-за упущенного времени и многих других жизненных и политических обстоятельств – едва ли способно родить новые теоретические прозрения мирового значения. Наша роль скромнее, но она в то же время оказывается решающей. Мы, оставаясь самоучками даже после “ликбеза”, должны принести с Запада тот интеллектуальный “гумус”, на котором прорастут, профессионально овладев “школой”, российские дар ования, способные двигать мировую политическую науку. В-четвёртых, в нынешних неблагоприятных российских условиях мы должны отстоять автономию политической науки как науки, не позволяя, чтобы эту территорию оккупировали политологические шоумены из СМИ, выдающие за науку сплетни о жизни “двора” (и “подворья”), или политтехнологи-пиарщики, сводящие её к приёмам превращения демократии в систему манипуляций человеком и его выбором.

Насколько мне удаётся справляться с этими задачами - пусть судят читатели моих книг и статей. Но в первую очередь пусть судят мои студенты. В 90-е годы я сменил несколько мест работы, но прочно пристал к двум – Институту философии РАН, где я являюсь главным научным сотрудником сектора истории политической философии, и к созданной Теодором Шаниным Московской высшей школе социальных и экономических наук, где я – проректор и декан факультета политической науки. Преподавание политической философии стало моим главным делом. В том числе и в американских университетах (1993 г. – Йель, 1995 – Университет Калифорнии, Лос-Анжелес, 1998-2000 – снова Йель), куда каждый раз я приезжаю с благодарностью - за возможность спокойно писать и за переэкзаменовки на профессионализм.

И последнее. Я не один. Нас трое – моя жена Людмила, дочь Маша и я. Они тоже прошли через то, что описано здесь, включая мои ошибки и шоки. Без них это нельзя было бы пройти.